Неточные совпадения
В коридоре они столкнулись с Лужиным: он явился ровно в восемь часов и отыскивал нумер, так что все трое вошли вместе, но не глядя друг
на друга и не кланяясь. Молодые люди прошли вперед, а Петр Петрович, для приличия, замешкался несколько в прихожей, снимая пальто. Пульхерия Александровна тотчас же
вышла встретить его
на пороге. Дуня здоровалась с братом.
Не зная, когда ему можно будет выехать из Москвы. Сергей Иванович не телеграфировал брату, чтобы
высылать за ним. Левина не было дома, когда Катавасов и Сергей Иванович
на тарантасике, взятом
на станции, запыленные как арапы, в 12-м часу дня подъехали к крыльцу Покровского дома. Кити, сидевшая
на балконе с отцом и сестрой, узнала деверя и сбежала вниз
встретить его.
Даже Сергеи Иванович, который тоже
вышел на крыльцо, показался ему неприятен тем притворным дружелюбием, с которым он
встретил Степана Аркадьича, тогда как Левин знал, что брат его не любил и не уважал Облонского.
Обед был накрыт
на четырех. Все уже собрались, чтобы
выйти в маленькую столовую, как приехал Тушкевич с поручением к Анне от княгини Бетси. Княгиня Бетси просила извинить, что она не приехала проститься; она нездорова, но просила Анну приехать к ней между половиной седьмого и девятью часами. Вронский взглянул
на Анну при этом определении времени, показывавшем, что были приняты меры, чтоб она никого не
встретила; но Анна как будто не заметила этого.
Перейдя луг поперек, Константин Левин
вышел на дорогу и
встретил старика с опухшим глазом, несшего роевню с пчелами.
Едва Сергей Иванович с Катавасовым успели подъехать к особенно оживленной нынче народом станции Курской железной дороги и,
выйдя из кареты, осмотреть подъезжавшего сзади с вещами лакея, как подъехали и добровольцы
на четырех извозчиках. Дамы с букетами
встретили их и в сопровождении хлынувшей за ними толпы вошли в станцию.
Когда она
вышла в гостиную, не он, а Яшвин
встретил ее взглядом. Он рассматривал карточки ее сына, которые она забыла
на столе, и не торопился взглянуть
на нее.
Но в это самое время
вышла княгиня.
На лице ее изобразился ужас, когда она увидела их одних и их расстроенные лица. Левин поклонился ей и ничего не сказал. Кити молчала, не поднимая глаз. «Слава Богу, отказала», — подумала мать, и лицо ее просияло обычной улыбкой, с которою она
встречала по четвергам гостей. Она села и начала расспрашивать Левина о его жизни в деревне. Он сел опять, ожидая приезда гостей, чтоб уехать незаметно.
— Счет! — крикнул он и
вышел в соседнюю залу, где тотчас же
встретил знакомого адъютанта и вступил с ним в разговор об актрисе и ее содержателе. И тотчас же в разговоре с адъютантом Облонский почувствовал облегчение и отдохновение от разговора с Левиным, который вызывал его всегда
на слишком большое умственное и душевное напряжение.
Между тем Николай Петрович тоже проснулся и отправился к Аркадию, которого застал одетым. Отец и сын
вышли на террасу, под навес маркизы; возле перил,
на столе, между большими букетами сирени, уже кипел самовар. Явилась девочка, та самая, которая накануне первая
встретила приезжих
на крыльце, и тонким голосом проговорила...
Толпа дворовых не высыпала
на крыльцо
встречать господ; показалась всего одна девочка лет двенадцати, а вслед за ней
вышел из дому молодой парень, очень похожий
на Петра, одетый в серую ливрейную куртку [Ливрейная куртка — короткая ливрея, повседневная одежда молодого слуги.] с белыми гербовыми пуговицами, слуга Павла Петровича Кирсанова.
Отец поглядел в окно, увидал коляску, взял картуз и пошел
на крыльцо
встречать. Я побежал за ним. Отец поздоровался с дядей и сказал: «
Выходи же». Но дядя сказал: «Нет, возьми лучше ружье, да поедем со мной. Вон там, сейчас за рощей, русак лежит в зеленях. Возьми ружье, поедем убьем». Отец велел себе подать шубку и ружье, а я побежал к себе, наверх, надел шапку и взял свое ружье. Когда отец сел с дядей в коляску, я приснастился с ружьем сзади
на запятки, так что никто не видал меня.
В соседней комнате оказалась Агафья, и когда он в халате, в туфлях
вышел туда, — она, сложив
на груди руки, голые по локти,
встретила его веселой улыбкой.
Когда Самгин пришел знакомиться с делами, его
встретил франтовато одетый молодой человек, с длинными волосами и любезной улыбочкой
на смуглом лице. Прищурив черные глаза, он сообщил, что патрон нездоров, не
выйдет, затем, указав
на две стопы бумаг в синих обложках с надписью «Дело», сказал...
Он
вышел на крыльцо,
встречу ему со скамейки вскочила Дуняша...
— Пойдемте чай пить, — предложила жена. Самгин отказался, не желая
встречи с Кутузовым,
вышел на улицу, в сумрачный холод короткого зимнего дня. Раздраженный бесплодным визитом к богатому барину, он шагал быстро, пред ним вспыхивали фонари, как бы догоняя людей.
Чтоб избежать
встречи с Поярковым, который снова согнулся и смотрел в пол, Самгин тоже осторожно
вышел в переднюю,
на крыльцо. Дьякон стоял
на той стороне улицы, прижавшись плечом к столбу фонаря, читая какую-то бумажку, подняв ее к огню; ладонью другой руки он прикрывал глаза.
На голове его была необыкновенная фуражка, Самгин вспомнил, что в таких художники изображали чиновников Гоголя.
Когда
на террасу
вышли девушки, Клим
встретил их благосклонной улыбкой.
Я
вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя с меньшею силою. Было так темно, что хоть глаз выколи. Хозяин
встретил нас у ворот, держа фонарь под полою, и ввел меня в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее.
На стене висела винтовка и высокая казацкая шапка.
Мы уже были предупреждены, что нас
встретят здесь вопросами, и оттого приготовились отвечать, как следует, со всею откровенностью. Они спрашивали: откуда мы пришли, давно ли
вышли, какого числа, сколько у нас людей
на каждом корабле, как матросов, так и офицеров, сколько пушек и т. п.
Вот что: из темной комнаты буфета в светлые сени
выходило большое окно; в нем, как в рамке, вставлена была прекрасная картинка: хорошенькая девушка, родственница m-rs Welch, Кэролейн, то есть Каролина, та самая, которую мы
встретили на лестнице.
7-го октября был ровно год, как мы
вышли из Кронштадта. Этот день прошел скромно. Я живо вспомнил, как, год назад, я в первый раз вступил
на море и зажил новою жизнью, как из покойной комнаты и постели перешел в койку и
на колеблющуюся под ногами палубу, как неблагосклонно
встретило нас море, засвистал ветер, заходили волны; вспомнил снег и дождь, зубную боль — и прощанье с друзьями…
Но сегодня утром, лишь только я
вышел на палубу,
встретил меня Унковский и звал ехать.
Я хотел было напомнить детскую басню о лгуне; но как я солгал первый, то мораль была мне не к лицу. Однако ж пора было вернуться к деревне. Мы шли с час все прямо, и хотя шли в тени леса, все в белом с ног до головы и легком платье, но было жарко.
На обратном пути
встретили несколько малайцев, мужчин и женщин. Вдруг до нас донеслись знакомые голоса. Мы взяли направо в лес, прямо
на голоса, и
вышли на широкую поляну.
Барин помнит даже, что в третьем году Василий Васильевич продал хлеб по три рубля, в прошлом дешевле, а Иван Иваныч по три с четвертью. То в поле чужих мужиков
встретит да спросит, то напишет кто-нибудь из города, а не то так, видно, во сне приснится покупщик, и цена тоже. Недаром долго спит. И щелкают они
на счетах с приказчиком иногда все утро или целый вечер, так что тоску наведут
на жену и детей, а приказчик
выйдет весь в поту из кабинета, как будто верст за тридцать
на богомолье пешком ходил.
«Good bye!» — прощались мы печально
на крыльце с старухой Вельч, с Каролиной. Ричард, Алиса, корявый слуга и малаец-повар — все
вышли проводить и взять обычную дань с путешественников — по нескольку шиллингов. Дорогой
встретили доктора, верхом, с женой, и
на вопрос его, совсем ли мы уезжаем: «Нет», — обманул я его, чтоб не выговаривать еще раз «good bye», которое звучит не веселей нашего «прощай».
Началось с того, что Волгу толокном замесили, потом теленка
на баню тащили, потом в кошеле кашу варили, потом козла в соложеном тесте [Соложёное тесто — сладковатое тесто из солода (солод — слад), то есть из проросшей ржи (употребляется в пивоварении).] утопили, потом свинью за бобра купили да собаку за волка убили, потом лапти растеряли да по дворам искали: было лаптей шесть, а сыскали семь; потом рака с колокольным звоном
встречали, потом щуку с яиц согнали, потом комара за восемь верст ловить ходили, а комар у пошехонца
на носу сидел, потом батьку
на кобеля променяли, потом блинами острог конопатили, потом блоху
на цепь приковали, потом беса в солдаты отдавали, потом небо кольями подпирали, наконец утомились и стали ждать, что из этого
выйдет.
А старик и впрямь, видно, хотел ему что-то поскорей сообщить, для чего нарочно и
вышел встретить его в залу; услышав же такую любезность, остановился молча и с насмешливым видом проследил сынка глазами
на лестницу в мезонин до тех пор, пока тот скрылся из виду.
Выйдя за ворота, Нехлюдов
встретил на твердо убитой тропинке, по поросшему подорожником и клоповником выгону, быстро перебиравшую толстыми босыми ногами крестьянскую девушку в пестрой занавеске с пушками
на ушах.
Все встали, и
на возвышение залы
вышли судьи: председательствующий с своими мускулами и прекрасными бакенбардами; потом мрачный член суда в золотых очках, который теперь был еще мрачнее оттого, что перед самым заседанием он
встретил своего шурина, кандидата
на судебные должности, который сообщил ему, что он был у сестры, и сестра объявила ему, что обеда не будет.
Нового места не
выходило, но случилось так, что, придя в контору, поставляющую прислуг, Маслова
встретила там барыню в перстнях и браслетах
на пухлых голых руках.
Нехлюдов отдал письмо графини Катерины Ивановны и, достав карточку, подошел к столику,
на котором лежала книга для записи посетителей, и начал писать, что очень жалеет, что не застал, как лакей подвинулся к лестнице, швейцар
вышел на подъезд, крикнув: «подавай!», а вестовой, вытянувшись, руки по швам, замер,
встречая и провожая глазами сходившую с лестницы быстрой, не соответственной ее важности походкой невысокую тоненькую барыню.
И язык изменяет ей
на каждом шагу; самый образ проявления самоволия мысли и чувства, — все, что так неожиданно поразило его при первой
встрече с ней, весь склад ума, наконец, характер, — все давало ей такой перевес над бабушкой, что из усилия Татьяны Марковны — выручить Веру из какой-нибудь беды, не
вышло бы ровно ничего.
При Купеческом клубе был тенистый сад, где члены клуба летом обедали, ужинали и
на широкой террасе
встречали солнечный восход, играя в карты или чокаясь шампанским. Сад
выходил в Козицкий переулок, который прежде назывался Успенским, но с тех пор, как статс-секретарь Екатерины II Козицкий выстроил
на Тверской дворец для своей красавицы жены, сибирячки-золотопромышленницы Е. И. Козицкой, переулок стал носить ее имя и до сих пор так называется.
Бедная Саша, бедная жертва гнусной, проклятой русской жизни, запятнанной крепостным состоянием, — смертью ты
вышла на волю! И ты еще была несравненно счастливее других: в суровом плену княгининого дома ты
встретила друга, и дружба той, которую ты так безмерно любила, проводила тебя заочно до могилы. Много слез стоила ты ей; незадолго до своей кончины она еще поминала тебя и благословляла память твою как единственный светлый образ, явившийся в ее детстве!
К концу тяжелой эпохи, из которой Россия
выходит теперь, когда все было прибито к земле, одна официальная низость громко говорила, литература была приостановлена и вместо науки преподавали теорию рабства, ценсура качала головой, читая притчи Христа, и вымарывала басни Крылова, — в то время,
встречая Грановского
на кафедре, становилось легче
на душе. «Не все еще погибло, если он продолжает свою речь», — думал каждый и свободнее дышал.
Чаще всего я
встречал в избе самого хозяина, одинокого, скучающего бобыля, который, казалось, окоченел от вынужденного безделья и скуки;
на нем вольное платье, но по привычке шинель накинута
на плечи по-арестантски, и если он недавно
вышел из тюрьмы, то
на столе у него валяется фуражка без козырька.
Ах да, сказал бы я вам одну вещь; удивил меня давеча генерал: Бурдовский разбудил меня в седьмом часу
на дежурство, почти даже в шесть; я
на минутку
вышел,
встречаю вдруг генерала и до того еще хмельного, что меня не узнал; стоит предо мной как столб; так и накинулся
на меня, как очнулся: «Что, дескать, больной?
Он знал только, что начал совершенно ясно всё отличать в этот вечер только с той минуты, когда Аглая вдруг вошла к нему
на террасу и он вскочил с дивана и
вышел на средину комнаты ее
встретить: было четверть восьмого.
Встреча с отцом
вышла самая неудобная, и Галактион потом пожалел, что ничего не сделал для отца. Он говорил со стариком не как сын, а как член банковского правления, и старик этого не хотел понять. Да и можно бы все устроить, если бы не Мышников, — у Галактиона с последним оставались попрежнему натянутые отношения. Для очищения совести Галактион отправился к Стабровскому, чтобы переговорить с ним
на дому. Как
на грех, Стабровский куда-то уехал. Галактиона приняла Устенька.
— Ну, и пусть
выходит, когда проспится. Прежде-то снохи свекров за ворота выскакивали
встречать, а нынче свекоры должны их ждать, как барынь… Нет, это уж не модель, Симон Михеич. Я вот тебе загадку загну: сноху привели и трубу
на крышу поставили. Прощай, миленький!
Миршенцы, пообедавши, все поголовно, опричь разве старых старух, вырядятся в праздничную одежду и спешно
выходят на подугорье гостей
встречать.
Барин делает полуоборот, чтоб снова стать
на молитву, как взор его
встречает жену старшего садовника, которая
выходит из садовых ворот. Руки у нее заложены под фартук: значит, наверное, что-нибудь несет. Барин уж готов испустить крик, но садовница вовремя заметила его в окне и высвобождает руки из-под фартука; оказывается, что они пусты.
Там уже стоит старик отец и ждет сестриц. Матушка
на крыльцо не
выходит и
встречает сестриц в раскрытых дверях лакейской. Этот обряд
встречи установился с тех пор, как власть в доме от тетенек перешла безраздельно к матушке.
— Не шелковы рубахи у меня
на уме, Патап Максимыч, — скорбно молвил Алексей. — Тут отец убивается, захворал от недостатков, матушка кажду ночь плачет, а я шелкову рубаху вдруг вздену! Не так мы, Патап Максимыч, в прежние годы великий праздник
встречали!.. Тоже были люди… А ноне — и гостей угостить не
на что и сестрам
на улицу не в чем
выйти… Не ваши бы милости, разговеться-то нечем бы было.
Первый приехал в карете тогдашний начальник Третьего отделения граф П.Шувалов;
вышел из кареты в одном мундире и вскоре поспешно уехал. Он-то,
встретив поблизости взвод (или полроты) гвардейского стрелкового батальона, приказал ему идти
на Колокольную. Я это сам слышал от офицера, командовавшего стрелками, некоего П-ра, который бывал у нас в квартире у моих сожителей, князя Дондукова и графа П.А.Гейдена — его товарищей по Пажескому корпусу.
Это первое путешествие
на своих (отец
выслал за мною тарантас с тройкой), остановки, дорожные
встречи, леса и поля, житье-бытье крестьян разных местностей по целым трем губерниям; а потом старинная усадьба, наши мужики с особым тамбовским говором, соседи, их нравы, долгие рассказы отца, его наблюдательность и юмор — все это залегало в память и впоследствии сказалось в том, с чем я выступил уже как писатель, решивший вопрос своего „призвания“.
Его жена, графиня Софья Михайловна, была для всего нашего кружка гораздо привлекательнее графа. Но первое время она казалась чопорной и даже странной, с особым тоном, жестами и говором немного
на иностранный лад. Но она была — в ее поколении — одна из самых милых женщин, каких я
встречал среди наших барынь света и придворных сфер; а ее мать
вышла из семьи герцогов Биронов, и воспитывали ее вместе с ее сестрой Веневитиновой чрезвычайно строго.
Ася
встретила нас
на самом пороге дома; я снова ожидал смеха; но она
вышла к нам вся бледная, молчаливая, с потупленными глазами.
Он
встретил нас в самый день приезда и, сняв меня, как перышко, с козел, галантно помог матери
выйти из коляски. При этом
на меня пахнуло от этого огромного человека запахом перегара, и мать, которая уже знала его раньше, укоризненно покачала головой. Незнакомец стыдливо окосил глаза, и при этом я невольно заметил, что горбатый сизый нос его свернут совершенно «набекрень», а глаза как-то уныло тусклы…